Защита от харассмента: как томские студентки проучили похотливого преподавателя

Шума поднимать не стали, что естественно по тем временам, однако оргвыводы последовали незамедлительно...

Слово «харассмент» мы узнали недавно из зарубежной прессы. И будто бы его жертвы потом по сорок лет не могли прийти в себя от тяжких воспоминаний после приставаний начальников, преподавателей и т.д. Но само-то явление встречалось и в нашей жизни. Столкнувшись с ним единственный раз, хочу рассказать о том, как удалось не только справиться с душевной травмой, но и наказать обидчика довольно изящным способом. Впрочем, здесь мне помогла однокурсница.

Жертвы марксистской философии

Факультет наш, филологический, был преимущественно женский – и по части студентов, и по части преподавателей. Но несколько замечательных преподавателей-мужчин здесь все же имелось.

Леонид Михайлович Шкаруба: высокого роста красавец с лицом римского патриция, он и преподавал-то античную литературу. Раскрыв рты и забывая записывать лекцию, мы именно от него узнавали о греках и римлянах, запоминали латинские пословицы, а кроме того, на факультативе по эпохе Возрождения он учил нас разбираться в живописи и скульптуре, в скрытых смыслах великих полотен. Но при этом, при всей своей непринужденности и юморе, он ни у кого не посеял в душе даже намека на какие-либо иные отношения, кроме тех, что дозволены между учителем и учеником.

Великолепный Лев Николаевич Хмелев, преподававший марксистскую философию (а другой философии тогда мы и не ведали), с неподражаемым чувством юмора, вел у нас семинары по научному коммунизму – был тогда такой обязательный для всех вузов предмет. Прекрасно понимая, что эту ахинею запомнить невозможно даже под пыткой, Хмелев, человек гуманный, и не пытался нас ею загружать. Он приходил на зачет или на контрольную с огромной газетой («Правда» или «Известия») и, загородившись ею, начинал читать, не обращая внимания на легкое шуршание шпаргалок.

Шпаргалки были непременным сопровождением этого предмета, поскольку все пятилетки и съезды КПСС были похожи друг на друга, как сиамские близнецы, и запомнить их было невозможно. Сдавали мы зачеты и контрольные по его предмету только письменно, ибо письменная работа – это документ! Валька Литвинова из параллельной группы даже шпаргалками себя не утруждала – доставала толстенный учебник и списывала прямо с него.

Когда время заканчивалось, Хмелев предупреждал:

- Я заканчиваю читать газету!

Он неторопливо и демонстративно сворачивал газету. Иногда останавливал этот процесс и назидательно поторапливал:

- Девушка за третьей партой – я заканчиваю читать газету!

Это относилось, конечно, к Вальке, которая увлеченно переписывала учебник.

Хмелев был похож на знаменитого французского актера, мы им просто любовались, но о том, чтобы строить глазки, - даже в мыслях не было!

Я просто хочу обрисовать атмосферу, в которой мы учились, это была атмосфера абсолютной сексуальной безопасности.

И несколько слов о Валентине, именно она сыграла главную роль в избавлении меня, да и всех остальных девчонок от так называемых харассментов. Вальку многие на факультете уважительно величали «мать». Она была намного старше остальных, приехала из европейской части страны, в своем городе три года была водителем трамвая, материлась, как сапожник, и ее любимым семинаром был семинар по языку арго. Она вовсе не была ласковой «матерью Терезой». Но в любом конфликте между преподавателями и студентами она, в отличие от других старост, всегда вставала на сторону студентов. Валюха выбивала стипендии для своих, а то и материальную помощь для малоимущих студенток, устраивала больных в профилакторий, в общем, помогала, как могла.

Кое-что из истории советской педагогики

Так получилось, что экзамен по истории советской педагогики мы с Валькой сдавали вместе с группой заочниц (обе по разным причинам не смогли сдать со своими). И принимал тот экзамен некий доцент по фамилии то ли Иванов, то ли Петров, то ли Сидоров. Меня заочницы пропустили сдавать первой, предмет я знала – до института закончила педучилище, где всю советскую педагогику штудировали наизусть.

Захожу, сажусь на стульчик перед преподавателем, беру билет, начинаю отвечать. Преподаватель, маленький, лысенький, со свинячьими глазками, вежливо кивает. И вдруг чувствую: под столом его рука начинает бесцеремонно гладить мою коленку. Отодвинуть стул некуда – там уже парты стоят, и все углубились в писанину. Еще секунда, и я бы заорала. Увидев мое лицо, Иванов (Петров или Сидоров) отдернул руку, быстро нацарапал в мою зачетку «удовлетворительно», и я, онемев от унижения и обиды, выскочила за дверь. И уже там расплакалась…

Валька подскочила, посмотрела в зачетку, сначала решила, что я плачу из-за тройки – ведь тройка автоматически лишала стипендии. Ночью в курилке шепотом я рассказала, что произошло.

- Вот гад! Ведь он так со всеми может!

Она беспокоилась за своих девчонок, не за себя. Сама-то Валентина ходила только в брюках и вид имела столь суровый, что рискни тот доцент ухватить ее коленку, вылетел бы в окно вместе со стулом. Идти в деканат жаловаться? Но как докажешь? Хоть в аудитории сидели пятеро, они все уткнулись в свои бумажки, да и против преподавателя вряд ли кто голос поднимет. И тут Вальке в голову пришла одна идея, которую через два дня, когда сдавала другая группа, а я должна была пересдавать свою тройку, мы и воплотили.

Сначала Валюха нашла где-то белый мягкий стул. Стул нужен был непременно белый, чтобы на нем незаметна была бумажка. Скотча еще не изобрели, бумажку прицепили, чуть подмылив. Главное, чтобы доцент не обратил внимания на этот листок бумаги. Он и не обратил.

Я снова села первой. Усаживаясь, «нечаянно» смела со стола половину билетов, Петров (Иванов или Сидоров) наклонился вместе со мной, чтобы их подобрать. Валька, тоже помогая, подобралась за его спину, открыла зубную пасту и густо плеснула на прицепленную к стулу бумажку. Потом подмигнула мне и уселась на место.

Я, максимально отстранившись на стуле (хотя в этот раз, несмотря на жару, пришла в брюках), оттараторила ответ, получила свою законную пятерку и вышла. Около часа мы простояли в коридоре, дожидаясь выхода доцента. Наконец он вышел и засеменил в преподавательскую. На спине доцента висел лист бумаги с объявлением: «Осторожно! Хватает за коленки!».

На следующий день нам объявили, что доцент Петров (Иванов, Сидоров) по личным причинам переведен на спортфак. На спортфаке тоже учились красивые девушки, но большинство студентов составляли здоровые крепкие парни – вряд ли доценту захотелось бы гладить их коленки.

А на нашем факультете начал принимать экзамен другой препод. Видимо, в преподавательской коллеги записку со спины доцента сняли и внимательно прочли. Шума поднимать не стали, что естественно по тем временам, однако оргвыводы последовали незамедлительно.

О пользе маникюра на экзаменах

Случившееся возмездие избавило меня от стресса. Вечером в курилке мы с Валькой весело рассказывали о своей проделке. И одна из заочниц поделилась с нами своим опытом. Год назад, пережив такое же унижение от Иванова (Петрова или Сидорова), она так же вынуждена была пересдавать экзамен, и к пересдаче приготовила доценту сюрприз. Едва он пристроил свою блудливую ручонку ей на колено, она со всей силой вцепилась в нее хорошо отточенными длинными ногтями и, нежно улыбаясь, продолжала отвечать на билет. Вырвав окровавленную руку, тот еле вывел в зачетке «отлично» и убежал из аудитории.

Похотливых доцентов можно наказывать доступными средствами, не привлекая к этому широкую общественность. Но наказывать обязательно, иначе на душе тяжело становится, и перестаешь верить людям.